[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм - Александр Лиманский

и коробками с маркировкой, которая не совпадала с содержимым. Я узнал его сразу. Тот самый прапорщик, который заселял меня в казарму, выдавая постельное бельё с таким выражением лица, будто каждая простыня отрывалась от его личного бюджета. Невысокий, кряжистый, с вечным прищуром хозяйственника, который знает цену каждому болту на складе и имеет с каждого свой процент.

В зубах у него дымилась самокрутка, свёрнутая из чего-то, что пахло не табаком, а скорее горелым сеном с примесью болотной тины. Дым висел в тесном помещении слоями, неподвижный в безветренном воздухе, и полный сенсорный диапазон «Генезиса» разложил эту вонь на составляющие с мучительной подробностью: ферменты местной флоры, спирт, окисленный металл и что-то остро-горькое, от чего защипало в носу.

— Здорово, Зуб, — сказал Фид от двери. Он не вошёл, а остался стоять у косяка, привалившись плечом, с видом человека, который в этой каптёрке бывал часто и знал, что внутри места хватает ровно на двоих, если второй не «Трактор». — Привёл человека. Свой. Надо хабар принять.

Зуб поднял глаза. Посмотрел на Фида, на меня, на рюкзак у меня на плече, на Шнурка, который сунул нос в дверной проём и немедленно чихнул от дыма, мотнув головой с оскорблённым видом. Прапорщик затянулся, выпустил дым через ноздри и кивнул, лениво, с тем видом, который у торговцев означает: «Показывай, но не рассчитывай на многое».

Я шагнул внутрь. Каптёрка была тесной даже для нормального аватара, а для «Трактора» она была примерно как шкаф-купе для медведя. Мой плечевой сустав задел полку, банка с чем-то металлическим съехала к краю, и я поймал её в последний момент, прежде чем она рухнула на пол.

Стол стоял у дальней стены, заваленный хламом, из которого торчали обрывки проводов, несколько печатных плат и стопка засаленных накладных. За столом, за спиной Зуба, высилась большая коробка из-под чего-то промышленного, набитая всяким барахлом, торчащим из неё, как внутренности из распоротого чемодана.

Я развязал рюкзак и вывалил содержимое на свободный угол стола. Груда лязгнула, звякнула, и по столешнице раскатились микросхемы, платы, куски проводки, батарейные блоки, обломки корпусов дронов и горсть мелочи, которую я сгребал по пути, не разбирая, потому что на Терра-Прайм даже мусор мог оказаться товаром, если знать, кому его предложить.

Зуб затушил самокрутку о край стола, оставив на металле очередной чёрный след в компании десятков таких же, и принялся ковыряться в куче с тем ленивым профессионализмом, с которым старьёвщик перебирает принесённое барахло, заранее зная, что шедевра в куче не будет, но надеясь ошибиться. Пальцы, короткие и толстые, с въевшейся в кожу смазкой, поддевали каждый предмет, подносили к глазам, вертели, клали обратно.

Лицо не менялось. Каждую деталь встречало одно и то же выражение скучающего недовольства.

— Ну и чё это? — произнёс он наконец, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди. Голос был таким же, каким я его помнил по первой встрече: тягучий, хрипловатый, с интонацией человека, которому должны все и который никому не должен ничего. — Хлам. Микросхемы горелые, батареи пустые, проводка окисленная. Косарь дам. И то из уважения к Фиду.

Тысяча. За двадцать килограммов добычи, которую я тащил на горбу через джунгли, через факторию, через ночь, полную тварей, которые хотели меня сожрать, через блокпост, на котором в меня стреляли, и через карантинный блок. Тысяча кредитов. Два с половиной обеда в столовой.

— Ты охренел? — спросил я. Спокойно, ровно, но с тем оттенком в голосе, от которого опытные люди начинают прикидывать, не стоит ли пересмотреть позицию. — Я это на горбу тащил через полпланеты. Тут цветмета только на две штуки.

Зуб посмотрел на меня. Глаза были маленькие, умные, с тем особенным блеском, который бывает у людей, давно и прочно встроенных в теневую экономику. Он видел мою злость. Видел, что я готов торговаться. Видел, что за моей спиной стоит Фид, который привёл «своего». И всё это учитывал с холодной арифметикой снабженца, у которого каждый болт в ведомости, каждый рубль на счету и каждый контакт в картотеке.

— За цветмет тебе на Перекрёстке дадут, — сказал он, и в голосе не дрогнуло ничего. — Если выпустят за ворота. И если доберёшься. И если тебя по дороге не сожрут. А я здесь. И я даю тысячу.

— Зуб, имей совесть, — подал голос Фид от двери. — Человек с нами в рейд идёт. Наш сапёр.

Зуб повернулся к нему медленно.

— Не лезь, малой, — сказал он. Голос стал жёстче, суше, и в нём прорезался металл прапорщика, привыкшего ставить на место тех, кто пытается давить. — Времена суровые. Комиссия на носу, шмон за шмоном. С таким добром поймают, и трибунал обеспечен. Мне, не тебе. Не нравится тысяча, вали на Перекрёсток, если выпустят.

Я сжал кулаки. Левый, мощный, с гидравликой «Трактора», которая могла смять стальную трубу. Правый, починенный, с лёгким подрагиванием в мизинце, но вполне достаточный, чтобы впечатлить прапорщика. Хотелось послать Зуба так далеко, что навигатор Евы не нашёл бы маршрута обратно. Хотелось перевернуть его стол вместе с накладными, банками и самокрутками. Хотелось…

Взгляд зацепился за что-то.

За спиной Зуба, в большой коробке с хламом, среди обрывков проводов, деформированных корпусов и какой-то рассыпавшейся электроники, лежала чёрная коробочка. Небольшая, с ладонь размером, гладкая, без маркировки, без видимых швов. Она лежала поверх остального барахла, как случайный предмет, попавший не в ту кучу, и ничем не выделялась среди окружающего мусора.

Ничем, кроме того, что «Дефектоскопия» подсветила её мягким оранжевым контуром.

Оранжевый в палитре сканера означал «нестандартная конструкция». Не красный, который обозначал опасность. Не зелёный, который говорил «безопасно, можно трогать». Оранжевый, промежуточный, тот цвет, которым система помечала объекты, о которых не могла сказать ничего определённого, кроме «обрати внимание».

— Интересная штучка, — шепнула Ева на периферии сознания. — Нестандартная. Ни в одной базе данных не значится. Хочешь, попробую просканировать глубже?

— Не сейчас. Потом.

Я разжал кулаки. Сделал то, что делает сапёр, когда обнаруживает на поле неизвестный предмет: перестал думать о том, что его злит, и начал думать о том, что может пригодиться.

— Ладно, — сказал я. Голос стал ровным, деловым, злость убралась за кулисы, уступив место расчёту. — Хрен с тобой. Тысяча. И вон та чёрная хрень из коробки.

Я кивнул в сторону большой коробки за его спиной. Зуб обернулся. Посмотрел на коробку. Посмотрел на чёрную коробочку, лежавшую поверх хлама. Лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то, быстрый расчёт хозяйственника, прикидывающего, нет ли тут подвоха. Секунда. Расчёт завершился.

— Эта? — он ткнул пальцем. — Да забирай. От какого-то сломанного дрона